«Одиссея» не спешит подводить зрителя к развязке. Новый фильм Кристофера Нолана — экранизация одноимённой поэмы, приписываемой Гомеру, одного из древнейших литературных памятников человечества, повествующего о мучительном пути греческого героя Одиссея домой после Троянской войны.
В первоисточнике он и его спутники становятся жертвами гнева Посейдона: причиной служит дерзкая насмешка Одиссея над циклопом Полифемом, сыном морского бога. В фильме этот мотив словно растворяется в тумане неопределённости — возможно, так и было, а возможно, нет. Но какова бы ни была причина, вернувшихся с войны воинов одна за другой настигают трагедии, и в конце концов в живых остаётся один Одиссей.
Вся история движется к тому моменту, когда он спустя двадцать лет наконец добирается до родной Итаки и очищает свой дом от наглых женихов, годами разорявших его хозяйство. Но ни поэма, ни фильм не торопят развязку: герой является под чужим обличьем, тщательно продумывает каждый шаг, и лишь немногие узнают его прежде, чем он сам откроется, пройдя испытание, устроенное Пенелопой, — натянув свой старый охотничий лук и пустив стрелу сквозь ряд топоров, то есть повторив подвиг, на который прежде был способен только он один. После этого на женихов обрушивается настоящая буря возмездия, причём для их фактического предводителя, Антиноя, приготовлена особая кара.
В финальных кадрах Одиссей и Пенелопа наконец воссоединяются — но покидают Итаку вместе. Ранее, беседуя со своими погибшими воинами в царстве мёртвых, Одиссей получил указание отправиться на запад, в неведомые земли, чтобы почтить память тех, кого он не смог похоронить по обычаю; сколько бы ни длился его путь домой, задерживаться там ему не было суждено. Престол же достаётся их сыну Телемаху. И хотя последняя сцена окутана тёплым светом счастливого воссоединения, финал «Одиссеи» ставит перед зрителем куда более серьёзные вопросы.
Почему Одиссей не хотел возвращаться домой
Вопрос о том, за что Одиссея и его спутников преследует злой рок на пути из Трои в Итаку, повисает в воздухе на протяжении почти всего фильма. Но со временем Нолан всё меньше внимания уделяет внешним силам и всё больше — внутреннему смятению своего героя. В конце концов Одиссею приходится признать горькую истину: на самом деле он не хочет возвращаться домой. Этот вопрос ему задают не раз в последней трети картины, но лишь в разговоре с женой, под личиной измождённого нищего ветерана Троянской войны, он решается взглянуть правде в глаза.
Мир «Одиссеи» охотно воспевает подвиги своего героя — причём буквально. Его замысел спрятать греческих воинов внутри деревянного коня и преподнести его как прощальный дар Афине, богине, которую почитали и греки, и троянцы, принёс им победу в войне и уже успел стать сюжетом песен. В фильме об этом рассказывает Телемаху Менелай, царь Спарты, бывший рядом с Одиссеем в ту ночь; его рассказ, основанный на личном опыте, куда более откровенен, чем то, что могут поведать певцы. Но истина Менелая — не совсем истина Одиссея. Переживая тот момент заново, Одиссей с ужасом осознал: то, что он совершил, вовсе не было подвигом.
Каким бы хитроумным ни оказался замысел с троянским конём, по сути своей он был обманом, использовавшим доверие, на котором держится цивилизованное общество, ради истребления целого города. Одиссей наблюдал за падением Трои словно со стороны, как будто это происходило не с ним, — ему даже привиделось, как обезглавливают статую Афины, точно казнили саму живую богиню.
Именно тогда, как ему стало казаться, наступил конец света. Это предательство базового доверия между людьми запустило разрушение самих устоев, на которых держится закон Зевса, — хрупких связей, удерживающих людей от насилия при малейшем поводе, — и цивилизация, знакомая Одиссею, начала медленно рушиться.
Именно это в итоге и удерживало его от возвращения в любимую Итаку: поэтому он отказался следовать за кораблём Агамемнона, поэтому без всякой нужды дразнил Полифема, поэтому так охотно вкусил дурманящий лотос. Он не хотел ехать домой не потому, что не мог, а потому, что считал себя недостойным этого, и потому, что после содеянного дом, который он покинул, уже никогда не мог стать прежним.
Цирцея оказалась права больше, чем сама предполагала
Эта мысль проступает ещё до окончательного признания Одиссея. Телемах узнаёт от Менелая, что по греческим берегам расходятся слухи об опасных пришельцах с моря, сеющих хаос. Женихи в собственном доме Телемаха годами глумились над законом Зевса и, похоже, готовы окончательно преступить его, убив наследника Одиссея. Все вокруг чувствуют, как рвутся нити, скрепляющие общество.
Но нигде эта мысль не звучит так отчётливо, как в эпизоде встречи Одиссея и его людей с Цирцеей. Сцена превращения спутников героя в свиней — одна из самых запоминающихся в «Одиссее», и особенно важно объяснение, которое даёт этому Цирцея: свиньями, утверждает она, они уже были и раньше, а человеческий облик — лишь маскировка. Жестокость, которую они проявляли как воины, не была навязана им извне — она уже жила внутри них, а теперь стала их природой. По её словам, рано или поздно они напали бы и на неё саму.
Независимо от того, поступили бы так именно эти люди или нет, становится ясно: сам Одиссей в глубине души согласен с сутью её слов. Это прозрение уже коснулось его при разграблении Трои, и позже он приходит к пониманию, что «люди с моря» — вовсе не чужеземные захватчики, а его собственные боевые товарищи, греки, грабившие и насиловавшие ради войны Агамемнона за морем и продолжившие делать то же самое, вернувшись домой.
Это отрезвляющее открытие — часть общей тенденции экранизации Нолана: привносить в фантастический, насыщенный мифами сюжет тяжёлую дозу холодной, безжалостной реальности. А это, в свою очередь, подводит к более широкому вопросу.
Реальны ли боги в «Одиссее» Кристофера Нолана?
Одно из самых заметных отличий фильма от первоисточника — то, как в нём представлены олимпийские боги. У Гомера они вполне реальны. Гнев Посейдона напрямую мешает Одиссею добраться до дома. Постоянная помощь Афины не только приводит героя домой, но и обеспечивает ему заслуженную победу. Богиня часто присутствует и в жизни Телемаха, принимая облик Ментора и давая мудрые советы. А Гермес, вестник богов, именно тот, кто велит Калипсо наконец отпустить Одиссея.
Фильм Нолана избирает иной путь. Примечательно, что он открывается словами о «времени явного волшебства» — фразу можно понимать двояко: либо чудеса действительно происходили на глазах у людей, как встреча с циклопом, либо сам мир просто казался волшебным, и каждый удар грома воспринимался как проявление воли Зевса. «Одиссея» balансирует между этими толкованиями, и когда речь заходит о самих богах, в фильме находится немало свидетельств того, что на судьбы смертных они, возможно, никак не влияют — разве что в воображении героев.
Единственная олимпийка, физически появляющаяся в фильме, — Афина, хотя её роль заметно уменьшена по сравнению с поэмой. Является ли кто-либо из встреченных Телемахом персонажей переодетой богиней, нигде прямо не говорится — ни ему самому, ни зрителю. Он замечает, что у Ментора «мудрые глаза, глаза Афины» — отсылка к роли этого персонажа в тексте поэмы, — но те же слова он произносит и об Одиссее, скрывающемся под чужой личиной, что скорее говорит о его собственном стремлении отыскать в своей жизни присутствие богини. Афина же появляется только перед Одиссеем — и вполне может быть лишь порождением его собственного сознания.
Это ощущение отсутствия божественного присутствия пронизывает всю картину. Согласно мифу, корни Троянской войны уходят к истории о том, как Парис, троянский царевич, признал Афродиту прекраснейшей из богинь, отвергнув Афину и Геру, — так называемый суд Париса. В награду Афродита пообещала Парису прекраснейшую из смертных женщин, Елену, хотя та уже была замужем за спартанским царём Менелаем. Агамемнон, брат Менелая, поднял греческие войска, чтобы вторгнуться в Трою и вернуть её.
История Елены присутствует и у Нолана, но с самого начала подаётся скорее как эффектный предлог. В одном из флешбэков, ещё до отплытия, Одиссей прямо заявляет, что поход затеян Агамемноном ради контроля над важными торговыми путями, которые держали в своих руках троянцы. Значит, не божественное вмешательство, а обычная политика.
Позже, когда уцелевшие спутники Одиссея бегут от Полифема, фильм не делает акцента на том, что их прокляло дитя Посейдона. Скорее, зритель видит, как сами моряки цепляются за это суеверие. И на протяжении всей арки Одиссея нас подводят к мысли, что главное препятствие на его пути домой — не воля богов, а собственное чувство вины героя. Снова и снова, даже в присутствии сверхъестественных чудес, «Одиссея» подчёркивает, что её герои сами творят свою судьбу.
Реальны боги в фильме Нолана или нет — вопрос, ответ на который вовсе не обязателен для понимания картины. Но этот налёт сомнения, эта дистанция по отношению к божественному, перекладывает ответственность за судьбу мира на самих людей, и именно в этом заключается суть того, о чём на самом деле рассказывает эта версия «Одиссеи».
Счастливый ли финал у «Одиссеи»?
В мире, где правят боги, порядок вещей незыблем. Закон Зевса непреложен, и всякий, кто его нарушит, будет наказан божественным правосудием. В конце концов справедливость восторжествует.
В мире, где правят люди, порядок вещей хрупок. Закон Зевса, основа цивилизации, — не более чем тончайшая преграда между всем, чего достигли греки, и новыми тёмными веками. И если люди решат надавить на эту преграду достаточно сильно, чтобы сломать её, никто не гарантирует, что её когда-нибудь удастся восстановить.
Финал «Одиссеи» принадлежит именно этому, второму миру. Подобно «Оппенгеймеру», предыдущему фильму Кристофера Нолана, эта история — предвестие апокалипсиса, где Одиссей и троянский конь играют ту же роль, что Оппенгеймер и атомная бомба: сам факт изобретения этого оружия внушает страх, что оно обрекло человечество на гибель. С этой точки зрения финал фильма выглядит довольно мрачным. Одиссей даже говорит Пенелопе, что их историю будут только петь, потому что песни — это всё, что останется, когда не станет тех, кто умеет писать.
И всё же финал не производит такого гнетущего впечатления, как финал «Оппенгеймера». Он залит тёплым светом; Одиссей и Пенелопа улыбаются, отплывая в неведомые земли, а Телемах в царском облачении выглядит воплощением надежды. Пенелопа же в ответ на мрачные пророчества мужа настаивает: люди выстоят. Цивилизация однажды вернётся, даже если время нынешней подошло к концу.
Не впервые звучит мысль о том, что эта экранизация «Одиссеи» словно обращается к современности — времени, когда узы гражданского общества кажутся особенно хрупкими, если не разорванными вовсе. Возможно, Нолан надеется, что его фильм сумеет вернуть внимание зрителя к тому, что действительно важно в жизни, и что ещё есть время удержать мир от сползания в новую эпоху мрака. А возможно, стоит найти утешение в том, что человечество уже проходило через нечто подобное: великая история Одиссея выстояла вопреки всему, и цивилизация действительно вернулась в мир.
Однозначно сказать, счастлив ли финал «Одиссеи» для человечества в целом, довольно сложно. Но, несмотря на весь пессимизм картины, трудно прочитать этот финал иначе, чем как счастливый — по крайней мере, для самого Одиссея. Возвращаясь к теме, характерной для многих фильмов Кристофера Нолана: он был прав, что вернулся домой. И вновь покинуть его — теперь уже с любовью в сердце — вовсе не тяжкое испытание.